Вадим Кожинов

Можно ли жить по-европейски в русский мороз?

«В Москве весь мир уже готовился 

признать мое превосходство: 

стихии решили этот вопрос».

Наполеон Бонапарт.

1. 

С чисто географической точки зрения проблема вроде бы совершенно ясна: Россия со времени начавшегося в XVI веке присоединения к ней территорий, находящихся восточнее Уральского хребта, являет собой страну, которая частью входит в европейский континент, а частью (значительно большей) - в азиатский. Правда, сразу же встает вопрос о существенном своеобразии и даже уникальности такого положения вещей в современном мире, ибо остальные страны гигантского Евразийского материка всецело принадлежат либо Европе, либо Азии (3 процента территории Турции, находящиеся на европейском континенте, - единственное «исключение из правила»). И в настоящее время даже и в самой России на указанный вопрос нередко дается способный огорчить многих русских людей ответ, который можно кратко изложить следующим образом. Государство, сложившееся примерно тысячу двести лет назад и первоначально называвшееся Русью, было европейским (точнее, восточноевропейским), но, начиная с XVI века, оно, как и целый ряд других государств Европы, - Испания, Португалия, Великобритания, Франция, Нидерланды и т.д., - предприняло широкомасштабную экспансию в Азию, превращая громадные ее территории в свои колонии (правда, западноевропейские государства превращали в свои колонии земли не только Азии, но и Африки, Америки и Австралии). После Второй мировой войны (1939-1945) государства Запада постепенно так или иначе «отказались» от колоний, но Россия по-прежнему владеет колоссальным пространством в Азии, и хотя после «распада СССР» в 1991 году более трети азиатской части страны стало территориями «независимых государств», нынешней Российской Федерации (РФ) принадлежат все же 13 млн. кв. км азиатской территории, что составляет третью часть (!) всего пространства Азии и, скажем, почти в четыре раза превышает территорию современной Индии (3,28 млн. кв. км).

О том, являются (или являлись) вошедшие в состав России азиатские территории колониями, речь пойдет ниже. Сначала целесообразно поставить другой вопрос - об огромном пространстве России как таковом. Достаточно широко бытует представление, согласно которому чрезмерно большая территория при сравнительно небольшом населении, во-первых, свидетельствует об исключительных «имперских» аппетитах, а, во-вторых, является причиной многих или даже (в конечном счете) вообще всех бед России-СССР.

В 1989 году на гигантском пространстве СССР, составлявшем 22,4 млн. кв. км - 15 процентов всего земного шара (суши) - жили 286,7 млн. человек, то есть 5,5 процента тогдашнего населения планеты. А ныне, между прочим, положение даже, так сказать, усугубилось: примерно 145 млн. нынешних жителей РФ, - менее 2,3 процента населения планеты, - занимают территорию в 17,07 млн. кв. км (вся площадь РФ), составляющую 11,4 процента земной поверхности - то есть почти в 5 раз больше, чем вроде бы «полагается»... Таким образом, те, кто считают Россию страной, захватившей непомерно громадную территорию, сегодня имеют, по-видимому, особенно веские основания для пропаганды этой точки зрения.

Однако даже самые устоявшиеся точки зрения далеко не всегда соответствуют реальности. Чтобы доказать это, придется опять-таки привести ряд цифр, хотя далеко не все читатели имеют привычку и желание разбираться в цифровых соотношениях. Но в данном случае без цифр не обойтись.

Итак, РФ занимает 11,4 процента земного пространства, а ее население составляет всего лишь 2,3 процента населения планеты. Но, например, территория Канады - 9,9 млн. кв. км, то есть 6,6 процента земной поверхности планеты, а живет в этой стране всего лишь 0,4 (!) процента населения Земли (28 млн. человек). Или Австралия - 7,6 млн. кв. км (5 процентов суши) и 18 млн. человек (менее 0,3 процента населения планеты). Эти соотношения можно выразить и так: в РФ на 1 кв. км территории приходится 8,5 человек, в Канаде - только 2,8, а в Австралии - всего лишь 2,3. Следовательно, на одного человека в Канаде приходится в три раза больше территории, чем в нынешней РФ, а в Австралии даже почти в четыре раза больше. И это не предел: в Монголии на 1,5 млн. кв. км живут 2,8 млн. человек, то есть на 1 кв. км приходится в пять раз меньше людей, чем в России.

Исходя из этого, становится ясно, что утверждение о чрезмерном-де обилии территории, которым владеет именно Россия - тенденциозный миф, который, к сожалению, внедрен и в умы многих русских людей.

Не менее существенна и другая сторона дела. Более половины территории РФ - 9,1 млн. кв. км (из 17,07) - находится немногим южнее или даже севернее 60-й параллели северной широты, то есть в географической зоне, которая, в общем и целом, считается непригодной для «нормальной» жизни и деятельности людей: таковы расположенные севернее 58 градуса Аляска, северные территории Канады, Гренландия и т. п. Выразительный факт: Аляска занимает ни много, ни мало 16 процентов территории США, но ее население оставляет только 0,2 процента населения этой страны. Еще более впечатляет положение в Канаде: ее северные территории занимают около 40 процентов всей площади страны, а их население - всего лишь 0,02 (!) процента ее населения.

Совершенно иное соотношение сложилось к 1989 году в России (имеется в виду тогдашняя РСФСР): немного южнее и севернее 60 градуса жили 12 процентов ее населения (18 млн. человек - возможно, что сегодня, после «реформ», весьма значительная часть этих людей покинула «Север»), - то есть почти в 60 раз большая доля, чем на соответствующей территории США, и почти в 600 (!) раз, чем на северных территориях Канады.

И вот именно в этом аспекте (а вовсе не по исключительному «обилию» территории) Россия - в самом деле уникальная страна.

Один из главных истоков государственности и цивилизации Руси - город Ладога в устье Волхова (к тому же исток, как доказала современная историография, изначальный; Киев стал играть первостепенную роль позже) расположен именно на 60-й параллели северной широты. Здесь важно вспомнить, что западноевропейские «колонизаторы», внедряясь в страны Южной Азии и Центральной Америки (например, в Индию или Мексику) находили там высокоразвитые (хотя и совсем иные, нежели западноевропейская) цивилизации, но, добравшись до 60 градуса (в той же северной Канаде), заставали там - даже в XX веке - поистине «первобытный» образ жизни. Никакие племена планеты, жившие в этих широтах с их климатическими условиями, не смогли создать сколько-нибудь развитую цивилизацию.

А между тем Новгород, расположенный не намного южнее 60 градуса, уже к середине XI века являл собой средоточие достаточно высокой цивилизации и культуры. Могут возразить, что в то же время находящиеся на той же северной широте южные части Норвегии и Швеции были цивилизованными. Однако, благодаря мощному теплому морскому течению Гольфстрим, а также общему характеру климата Скандинавии и, кстати сказать, Великобритании (океаническому, а не континентальному, присущему России - стоит упомянуть, что зима в Кубанской степи, расположенной почти на 2000 км южнее Скандинавии, все же продолжительнее и суровее, чем в южных частях Норвегии и Швеции!) зимние температуры в южной Норвегии и Швеции в среднем на 15 (!) градусов выше, чем в других находящихся на той же широте землях, и снежный покров, если изредка и бывает, то не дольше месяца, между тем как на той же широте в районе Ладоги-Новгорода снег лежит 4-5,5 месяцев! В отличие от основных стран Запада в России необходимо в продолжение более половины года интенсивно отапливать жилища и производственные помещения, что подразумевает, понятно, очень весомые затраты труда.

Не менее важно и другое. В истории высокоразвитой цивилизации Запада громадную роль играл водный - морской и речной - транспорт, который, во-первых, во много раз «дешевле» сухопутного, и, во-вторых, способен перевозить гораздо более тяжелые грузы. Тот факт, что страны Запада окружены незамерзающими морями и пронизаны реками, которые или вообще не замерзают, или покрываются льдом на очень краткое время, во многом определил беспрецедентный экономический и политический динамизм этих стран. Разумеется, и в России водные пути имели огромное значение, но здесь они действовали в среднем только в течение половины года.

Словом, сложившаяся тысячелетие назад вблизи 60-й параллели северной широты и в зоне континентального климата государственность и цивилизация Руси в самом деле уникальное явление; если ставить вопрос «теоретически», его как бы вообще не должно было быть, ибо ничто подобное не имело места на других аналогичных территориях планеты. Между тем в суждениях о России уникальные условия, в которых она сложилась и развивалась, принимают во внимание крайне редко, - особенно, если речь заходит о тех или иных «преимуществах» стран Запада сравнительно с Россией.

А ведь дело не только в том, что Россия создавала свою цивилизацию и культуру в условиях климата 60-й параллели (к тому же континентального), то есть уже не столь далеко от Северного Полярного Круга. Не менее многозначителен тот факт, что такие важнейшие города России, как Смоленск, Москва, Владимир, Нижний Новгород, Казань, Уфа, Челябинск, Омск, Новосибирск, Красноярск и т. д., расположены примерно на 55-й параллели, а в Западной Европе севернее этой параллели находится, помимо скандинавских стран, одна только Шотландия, так же «утепляемая» Гольфстримом. Что же касается США, вся их территория (кроме почти безлюдной Аляски) расположена южнее 50 градуса, между тем как даже южный центр Руси, Киев, находится севернее этого градуса.

В нынешней же РФ территории южнее 50-й параллели составляют 589,2 тыс. кв. км - то есть всего лишь 3,4 (!) процента ее пространства (эти южные земли населяли в 1989 году 20,6 млн. человек - 13,9 процента населения РСФСР - не намного больше, чем в самых северных областях). Таким образом, Россия сложилась на пространстве, кардинально отличающемся от того пространства, на котором развивались цивилизации Западной Европы и США, притом дело идет не только о географических, но и геополитических отличиях. Так, громадные преимущества водных путей, особенно незамерзающие моря (и океаны), которые омывают территории Великобритании, Франции, Нидерландов, Германии и т.д., а также США, - основа именно геополитического «превосходства».

Тут, впрочем, может или даже должен возникнуть вопрос о том, почему территории Азии, Африки и Америки, расположенные южнее стран Запада (включая США), в тропической зоне, явно и по многим параметрам «отставали» от западной цивилизации? Наиболее краткий ответ на такой вопрос уместно изложить следующим образом. Если в арктической (или хотя бы близкой к ней) географической зоне огромные усилия требовались для элементарного выживания людей, и их деятельность по сути дела исчерпывалась этими усилиями, то в тропической зоне, где, в частности, земля плодоносит круглый год и не нужны требующие больших затрат труда защищающие от зимнего холода жилища и одежда, выживание давалось как бы «даром», и не было настоятельных стимулов для развития материальной цивилизации. А страны Запада, расположенные в основном, между 50-й и 40-й параллелями, представляли собой с этой точки зрения своего рода «золотую середину» между Севером и Югом.

2.

Выше изложены «общедоступные» сведения, но они, как уже сказано, крайне редко учитываются в рассуждениях о России и - что особенно прискорбно - при сопоставлениях ее истории (и современного бытия) с историей (и современным бытием) Западной Европы и США. Как ни странно, подавляющее большинство идеологов, рассуждающих о тех или иных «преимуществах» западной цивилизации над российской, ставит и решает вопрос только в социально-политическом плане: любое «отставание» от Запада в сфере экономики, быта, культуры и т.д. пытаются объяснить либо (когда речь идет о Древней Руси) «феодальной раздробленностью», либо (на более поздней стадии), напротив, «самодержавием», а также «крепостничеством», «имперскими амбициями», наконец, «социалистическим тоталитаризмом».

Если вдуматься, подобные толкования основаны, в сущности, на своего рода мистицизме, ибо, согласно им, Россия-де имела все основания, чтобы развиваться так же, как и страны Запада, но некие зловещие силы, прочно угнездившиеся с самого начала ее истории на верхах  государства и общества, подавляли или уродовали созидательные потенции страны...

Именно в духе такого «черного» мистицизма толкует историю России, например, небезызвестный Е. Гайдар в своем сочинении «Государство и эволюция» (1995 и последующие издания). В заключение он заявляет о необходимости «сместить главный вектор истории России» (с. 187), - имеется в виду вся ее история!

Помимо прочего, он считает необходимым «отказаться» от всего «азиатского» в России. И в этой постановке вопроса с наибольшей очевидностью выступает заведомая несостоятельность воззрений подобных идеологов. Дело в том, что «отказ» от всего «азиатского» означает именно отрицание всей отечественной истории в целом.

Как уже было упомянуто, Россия начала присоединение к себе территорий Азии (то есть зауральских) только в конце XVI века, но совместная история восточных европейцев-славян и азиатских народов началась восемью столетиями ранее, во время самого возникновения государства Русь. Ибо многие народы Азии вели тогда кочевой образ жизни и постоянно двигались по громадной равнине, простирающейся от Алтая до Карпат, нередко вступая в пределы Руси. Их взаимоотношения с восточными славянами были многообразны - от жестоких сражений до вполне мирного сотрудничества. Насколько сложными являлись эти взаимоотношения, очевидно из того, что те или иные враждующие между собой русские князья нередко приглашали на помощь половцев, пришедших в середине XI века из Зауралья и поселившихся в южнорусских степях. Более того, еще ранее, в IX-Х веках, Русь вступила в опять-таки сложные взаимоотношения с другими азиатскими народами - хазарами, бу8лгарами, печенегами, тюрками и т. д.

К сожалению, многие «антиазиатски» настроенные историки внедрили в массовое сознание представление об этих «азиатах» только как о чуть ли не смертельных врагах Руси; правда, за последние десятилетия было создано немало основательных исследований, из которых явствует, что подобное представление не соответствует исторической реальности (см. подробный обзор этих исследований в моей книге «История Руси и русского Слова. Современный взгляд», М., 1997, второе дополненное издание - М., 1999). Даже определенная часть хазар (козар), входивших до последней трети X века в весьма агрессивный по отношению к Руси Хазарский каганат, присоединялась к русским, о чем свидетельствует богатырский эпос, один из достославных героев которого - Михаил Козарин.

Ложно понимается, увы, и ситуация, воссозданная во всем известном «Слове о полку Игореве», где будто бы изображена роковая непримиримая борьба половецкого хана Кончака и русского князя Игоря, между тем как историю их конфликта венчает женитьба сына Игоря на дочери Кончака, принявшей Православие (как, кстати, и сын Кончака - Юрий, обручившийся с дочерью великого князя Руси Всеволода Большое Гнездо).

Насколько рано и прочно была связана Русь с Азией, свидетельствует древнейшее из имеющихся западноевропейских сообщений о русском государстве, - сделанная в 839 году (1160 лет назад!) во франкских «анналах» запись, согласно которой правитель Руси зовется «хаканом» - то есть азиатским (тюркским) титулом (каган; впоследствии этот титул имели великие князья Руси Владимир Святославич и Ярослав Мудрый).

Итак, за восемь столетий до того момента, когда Россия пришла за Урал, в Азию, сама Азия пришла на Русь и затем не раз приходила сюда в лице многих своих народов, - вплоть до монголов в XIII веке.

В связи с этим нельзя не сказать, что, как ни прискорбно, до сего дня широко распространены тенденциозные - крайне негативные - представления о существовавшей в XIII-XV веках Монгольской империи, хотя еще в конце прошлого столетия один из крупнейших востоковедов России и мира В. В. Бартольд (1869-1930), опроверг усвоенный с Запада миф об этой империи как чисто «варварской» и способной лишь к разрушительным акциям.

«Русские ученые, - констатировал Бартольд, - следуют большею частью по стопам европейских», но вопреки утверждениям последних, «монголы принесли с собой очень сильную государственную организацию... и она оказала сильное воздействие во всех областях, вошедших в состав Монгольской империи». В.В. Бартольд сетовал, что многие российские историки говорили о монголах «безусловно, враждебно, отрицая у них всякую культуру, и о завоевании России монголами говорили только как о варварстве и об иге варваров... Золотая Орда ... была культурным государством; то же относится к государству, несколько позднее образованному монголами в Персии...», которая в «монгольский» период «занимала первое место по культурной важности и стояла во главе всех стран в культурном отношении» (см. об этом подробно в моей упомянутой выше книге «История Руси...»)

Категорически негативная оценка Монгольской империи (как, впрочем, и всего «азиатского» вообще) была внедрена в Россию именно с Запада, и о причинах этого еще пойдет речь. Стоит привести здесь суждение о монголах одного из наиболее выдающихся деятелей Азии XX века - Джавахарлала Неру:

«Многие думают, что, поскольку они были кочевниками, они должны были быть варварами. Но это ошибочное представление... у них был развитый общественный уклад жизни, и они обладали сложной организацией... Спокойствие и порядок установились на всем огромном протяжении Монгольской империи... Европа и Азия вступили в более тесный контакт друг с другом» (Неру Джавахарлал. «Взгляд на всемирную историю». - М., 1975, т. 1, с. 314, 319).

Последнее соображение Дж. Неру совершенно верно и весьма важно. Вспомним хотя бы, что европейцы впервые совершили путешествия в глубины Азии только после возникновения Монгольской империи, объединившей территории Азии и Восточной Европы и тем самым создавшей прочное евразийское геополитическое единство.

Правда, этого рода утверждения вызывают у многих русских людей неприятие, ибо при создании Монгольской империи Русь была завоевана и подверглась жестоким атакам и насилиям. Однако движение истории в целом немыслимо без завоеваний. То геополитическое единство, которое называется Западом, складывалось, начиная с рубежа VIII-IX веков в ходе не менее жестоких войн Карла Великого и его преемников. Созданная в результате этих войн Священная Римская империя впоследствии разделилась на целый ряд самостоятельных государств, но без этой Империи едва ли могла сложиться цивилизация Запада в целом, ее геополитическое единство. И чрезвычайно показательно, что впоследствии западные страны не единожды снова объединялись - в империях Карла V и Филиппа II (XVI век), или Наполеона (начало ХIХ-го).

Евразийская монгольская империя в XV веке разделилась (точно так же, как и западноевропейская) на ряд самостоятельных государств, но позднее, с конца XVI века, российские цари и императоры в той или иной мере восстанавливали евразийское единство. Точно так же, как и на Западе, это восстановление не обошлось без войн. Но в высшей степени многозначительно, что властители присоединяемых к России бывших составных частей Монгольской империи занимали высокое положение в русском государстве. Так, после присоединения в середине XVI века Казанского ханства его тогдашний правитель, потомок Чингисхана Едигер, получил титул «царя Казанского» и занимал второе место - после «царя всея Руси» Ивана IV - в официальной государственной иерархии. А после присоединения в конце XVI-начале XVII веков монгольского Сибирского ханства чингизиды - сыновья всем известного хана Кучума - вошли с титулами «царевичей Сибирских» в состав российской власти (см. об этом в моей книге «История Руси...»).

Подобные исторические факты, к сожалению, малоизвестны, а без их знания и осмысления нельзя понять действительный характер России как евразийской державы, - в частности, решить вопрос о том, является ли азиатская часть России ее колонией.

3.

Побывав в началеXX века в азиатской части России, британский государственный деятель Джордж Керзон, который в 1899-1905 годах правил Индией (с титулом «вице-короля»), писал: «Россия, бесспорно, обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой... Русский братается в полном смысле слова... Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами», к чему «англичане никогда не были способны» (цит. по книге: Нестеров Ф. «Связь времен. Опыт исторической публицистики». - М., 1980, с. 107-108).

По-своему замечательно это рассуждение профессионального «колонизатора». Он явно не в состоянии осознать, что народы Азии не были и не могли быть для русских ни «чуждыми», ни «низшими», ибо, как уже говорилось, с самого начала существования государства «Русь» складывались, - несмотря на те или иные военные конфликты, - тесные и равноправные взаимоотношения с этими народами - в частности, имели место многочисленные супружества в среде русской и азиатской знати. Между тем люди Запада, вторгаясь в XVI-XX веках в Азию, Америку, Африку и Австралию, воспринимали «туземцев» именно как людей (вернее, «недочеловеков») «чуждых и низших рас». И целью осуществляемого странами Запада с конца XV века покорения американского, африканского, австралийского и большей части азиатского континентов было не имевшее каких-либо нравственных ограничений выкачивание материальных богатств из этих континентов. Впрочем, достаточно широкое хождение имеют такие же толкования судьбы присоединенных к России территорий Азии. Но вот вроде бы частный, но весьма показательный факт. Двадцать с лишним лет назад я познакомился с молодым политическим деятелем Гватемалы Рафаэлем Сосой, страстным борцом против колониализма во всех его проявлениях. Он и прибыл в Москву потому, что видел в ней своего рода оплот антиколониализма. Но через некоторое время он - вероятно, после бесед с какими-либо «диссидентами» - с присущей ему прямотой заявил мне, что обманут в своих лучших надеждах, ибо русские эксплуатируют и угнетают целый ряд азиатских народов, то есть сами являются колонизаторами. Я пытался переубедить его, но тщетно.

Однако затем он совершил большое путешествие по СССР и, вернувшись в Москву, с той же прямотой попросил у меня извинения, поскольку убедился, что люди в русских «колониях» живут не хуже, а нередко намного и лучше, чем в Центральной России, - между тем как уровень и качество жизни в западных «метрополиях» и зависимых от них (хотя бы только экономически) странах отличаются в громадной степени и с полной очевидностью.

Конечно, проблема колониализма имеет еще и политические, и идеологические аспекты, но тот факт, что «азиатские» крестьяне, рабочие, служащие, деятели культуры и т. д. имели (и имеют) в нашей стране не менее или даже более высокий уровень жизни, чем русские люди тех же социальных категорий (вот, например, выразительный показатель: в 1989 году в Узбекистане, Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Туркмении, Грузии, Армении более или даже намного более значительная (в 1,6 раза!) доля семей, чем в РСФСР, имела легковые автомобили (см.: Социальное развитие СССР. Статистический сборник. М., 1990, с. 144), говорит о заведомой несостоятельности представления об азиатских территориях России как о колониях, подобных колониям Запада, где такое положение дел немыслимо.

Следует также отметить, что отношение русских к азиатским народам России предстает в кардинально более благоприятном виде, нежели отношение англичан, немцев, французов, испанцев к оказавшимся менее «сильными» народам самой Европы. Великобритания - это страна бриттов, но сей народ был стерт с лица земли англичанами (англами); та же судьба постигла государство пруссов, занимавшее весьма значительную часть будущей Германии (Пруссию), и много других западноевропейских народов.

В России же были ассимилированы только некоторые финские племена, населявшие ее центральную часть (вокруг Москвы), но они не имели ни государственности, ни сколько-нибудь развитой цивилизации (в отличие от упомянутых пруссов). Правда, исчезли еще печенеги, тюрки, половцы (в высшей степени характерно, что великий русский композитор А.П. Бородин подарил половцам своего рода бессмертие в своих известных всему миру «половецких плясках») и ряд других тюркских народов, но они как бы растворились в полукочевой Золотой Орде, а не из-за какого-либо воздействия русских. Около ста азиатских народов и племен, сохранившихся в течение веков на территории России (и, позднее, СССР), - неоспоримое доказательство национальной и религиозной терпимости, присущей евразийской державе.

В связи с этим немаловажно напомнить, что азиатские воины на протяжении веков участвовали в отражении атак на Русь-Россию с Запада. Как известно, первое мощное нападение Запада имело место еще в 1018 году, когда объединенное польско-венгерско-немецкое (саксонское) войско сумело захватить Киев. Польский князь (позднее - король) Болеслав Великий совершил свой поход будто бы только с целью посадить на киевский престол своего зятя (супруга дочери) Святополка (Окаянного), которого лишил власти его сводный брат Ярослав Мудрый. Однако, войдя в Киев, захватчики ограбили его казну и увели тысячи киевлян в рабство, и, согласно сообщению «Повести временных лет», даже и сам Святополк вступил в борьбу со своими коварными «друзьями».

Польский хронист французского происхождения, известный как Галл, повествуя о событиях 1018 года, счел необходимым сообщить, что в войне с армией Болеслава на стороне Руси приняли участие и азиаты - печенеги. Это вроде бы противоречит нашей летописи, ибо в ней говорится о союзе печенегов со Святополком. Но вполне возможно, что в междоусобной борьбе Святополка и Ярослава печенеги оказались на стороне первого; когда же началась война с врагами, пришедшими с Запада, печенеги бились именно с ними, о чем и поведал Галл, а русский летописец умолчал об этой роли печенегов, - быть может, из нежелания хоть как-либо умалить заслугу Ярослава Мудрого.

Аналогично обстоит дело с информацией о победе в 1242 году Александра Невского над вторгшимся на Русь тевтонским войском. Германский хронист Гейденштейн сообщил, что «Александр Ярославич... получивши в подмогу татарские вспомогательные войска... победил в сражении», но наша летопись об этом не сообщает.

Достоверность сведений Галла и Гейденштейна находит подтверждение в том, что во время тяжелой Ливонской войны 1558-1583 годов, когда Россия отстаивала свои исконные северо-западные границы в борьбе с немцами, поляками и шведами, в нашем войске, как это известно с полной достоверностью, весомую роль играли азиатские воины, и одно время даже командовал всей русской армией хан Касимовский чингизид Шах-Али (по-русски Шигалей).

Нельзя не сказать еще об особенной составной части населения России - казачестве, которое, как убедительно доказано в ряде новейших исследований, имело «смешанное» русско-азиатское происхождение (показательно, что само слово «казак» - тюркское). В течение долгого времени казачество находилось в достаточно сложных отношениях с российской властью, но, в конечном счете, стало мощным компонентом российской армии; Наполеон в 1816 году заявил: «...вся Европа через десять лет может стать казацкою...»

Правда, сие «предсказание» было необоснованным, ибо Россия никогда не имела намерения завоевать Европу (см. об этом подробно в моей книге: «Россия. Век ХХ-й. 1939-1964. Опыт беспристрастного исследования». - М., 1999, с. 35-52), но слова Наполеона красноречиво говорят о возможностях того русско-азиатского казацкого воинства, с которым он столкнулся в России.

4.

Редко обращают внимание на тот факт, что Запад, начиная с конца XV века, за сравнительно недолгое время и даже без особо напряженных усилий так или иначе подчинивший все континенты (Америку, Африку, большую часть Азии и Австралию) вместе с тем, несмотря на многочисленные мощные вторжения в нашу страну (первое, как сказано, состоялось в 1018 году - без малого тысячу лет назад), не смог ее покорить, хотя ее не отделяет от Запада ни океан (или хотя бы море), ни горные хребты.

В этом уместно усматривать первопричину присущей Западу русофобии в буквальном значении сего слова (то есть страха перед Россией). Русофобией проникнута, в частности, известная книга француза де Кюстина «Россия в 1839 году». Поскольку широкое распространение получили лишь ее значительно и тенденциозно сокращенные переводы на русский язык, она считается «антирусской», всячески, мол, дискредитирующей Россию. В своей статье под названием «Маркиз де Кюстин как восхищенный созерцатель России» (журнал «Москва», 1999, № 3) я стремился показать, что в действительности этот весьма наблюдательный француз был (при всех возможных оговорках) потрясен мощью и величием России; в частности, на него произвел огромное впечатление тот факт, о котором шла речь выше - создание столь могучей державы на столь северной территории Земли: «...эта людская раса... оказалась вытолкнута к самому полюсу... война со стихиями есть суровое испытание, которому Господь пожелал подвергнуть эту нацию-избранницу, дабы однажды вознести ее над многими иными».

Проницательно сказал Кюстин и о другой стороне дела: «Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть этот результат ужасающего (то есть порождающего русофобию. - В.К.) соединения европейского ума и науки с духом Азии» («русско-азиатское» казачество, как уже говорилось, «ужасало» и самого Наполеона).

Следует признать, что французский путешественник яснее и глубже понял место России в мире, чем очень многие русские идеологи и его времени и наших дней, считающие все «азиатское» в отечественном бытии чем-то «негативным», от которого надо освободиться, и лишь тогда, мол, Россия станет в полном смысле слова цивилизованной и культурной страной. Подобного рода представления основаны на глубоко ложном представлении о мире в целом, - что превосходно показал в своей книге «Европа и человечество» (1920) замечательный мыслитель и ученый Николай Трубецкой (1890-1938).

Он писал, что «европейски образованным» людям «шовинизм и космополитизм представляются... противоположностями, принципиально, в корне отличными точками зрения». И решительно возразил: «Стоит пристальнее всмотреться в шовинизм и в космополитизм, чтобы заметить, что принципиального различия между ними нет, что это... два различных аспекта одного и того же явления.

Шовинист исходит из того априорного положения, что лучшим народом в мире является именно его народ. Культура, созданная его народом, лучше, совершеннее всех остальных культур...

Космополит отрицает различия между национальностями. Если такие различия есть, они должны быть уничтожены. Цивилизованное человечество должно быть едино и иметь единую культуру... Однако посмотрим, какое содержание вкладывают космополиты в термины «цивилизация» и «цивилизованное человечество»? Под «цивилизацией» они разумеют ту культуру, которую в совместной работе выработали романские и германские народы Европы...

Таким образом, мы видим, что та культура, которая, по мнению космополитов, должна господствовать в мире, есть культура такой же определенной этнографически-антропологической единицы, как и та единица, о господстве которой мечтает шовинист... Разница лишь в том, что шовинист берет более тесную этническую группу, чем космополит... разница только в степени, а не в принципе... теоретические основания так называемого... «космополитизма»... правильнее было бы назвать откровенно общероманогерманским шовинизмом» (Трубецкой Н. С. «История. Культура. Язык». - М., 1995, с. 57, 58, 59, 60).

Нет сомнения, что «романогерманская» цивилизация Запада, создававшаяся в своего рода оптимальных географических и геополитических условиях (о чем шла речь выше), обладает многими и очевидными преимуществами в сравнении с другими цивилизациями - в том числе и российской. Но столь же несомненны те или иные преимущества этих других цивилизаций, что, кстати сказать, признавали многие идеологи самого Запада. Правда, подчас такие признания имеют весьма своеобразный характер... Выше цитировались суждения Дж. Керзона, который правил Индией и посетовал, что в отличие от русских, «англичане никогда не были способны» добиться «верности и даже дружбы» со стороны людей «чуждых и низших рас». То есть британец усмотрел «превосходство» русских в прагматизме их поведения в Азии, хотя вообще-то именно Запад явно превосходит своим прагматизмом другие цивилизации, и в устах западного идеолога эта «похвала» является весьма высокой. Дело в том, однако, что, как уже сказано, для русских отнюдь не характерно то восприятие людей Азии («чуждые и низшие расы»), о котором без обиняков высказался британский государственный деятель.

И вернемся теперь к размышлениям Николая Трубецкого. То, что он называет «космополитизмом», в наше время определяют чаще всего как приверженность «общечеловеческим ценностям», но в действительности-то при этом речь идет именно и только о западных ценностях, которые обладают-де абсолютным превосходством над ценностями иных цивилизаций.

В высшей степени показательно, что Керзон истолковал отношение русских к людям Азии как выражение уникального прагматизма; ему, очевидно, представлялось просто немыслимым сложившееся за тысячелетнюю историю единство русских и «азиатов». И, заключая размышление о месте России в мире, уместно сказать, что ее евразийское единство в самом деле является общечеловеческой или, употребляя слово Достоевского, всечеловеческой ценностью, которая, будем надеяться, еще сыграет свою благотворную роль в судьбах мира.

Воспроизведено с издания:

Журнал «Фактор» № 1/2000 г. Приложение к журналу «Газовая промышленность».

http://www.hrono.ru/statii/2001/kozh_mrz1.html

Вадим Кожинов

УРОКИ ИСТОРИИ

ИВАН ГРОЗНЫЙ НЕ БЫЛ ТАКИМ КРОВОЖАДНЫМ, КАК ЕГО СОВРЕМЕННИК КАРЛ IX
 

Писатель Вадим КОЖИНОВ принадлежит к почвенническому направлению современной российской литературы. Автор многочисленных книг об истории России и русской культуры. Сегодня он гость “ТПВ”.
 

- Вадим Валерианович, споры о том, что стало причиной исторических несчастий России, похоже, могут увести нас в густые дебри. Вы можете внести ясность?- Выстраивая будущее России, мы часто упускаем одну необходимую доминанту, а именно - государство. Дело в том, что в России государство всегда играло исключительную роль. Причем, это объясняется именно характером народа. Когда говорят о том, что в России всегда была деспотическая власть, то получается, что власть была какая-то немотивированная, так сказать, имманентно деспотическая, и просто “не повезло” русскому народу, что во главе оказывались какие-то ужасные насильники и тираны.- А на самом деле повезло?- Еще Толстой любил повторять, что в России не свобода, а воля. Любое ослабление государственной власти приводило у нас к чудовищным последствиям. Болотниковщина, разинщина, булавинщина, пугачевщина. Дальше - махновщина, антоновщина... То есть достаточно было государственной власти выпустить вожжи из рук - и сейчас же вся жизнь впадала в хаос.- Но разве этого сугубо русское явление?- Я процитирую слова очень умного и наблюдательного человека Мориса Палеолога. Это французский посол в России в 1914-1917-м годах. В своем дневнике буквально за две недели до Февральской революции он записывает: “На какую ни стань точку зрения, русский представляет всегда парадоксальное явление чрезмерной покорности, соединенной с сильнейшим духом возмущения. Мужик известен своим терпением и фатализмом, своим добродушием и пассивностью. Но вот он вдруг переходит к протесту и бунту. И тотчас его неистовство доводит его до ужасных преступлений и жестокой мести, до пароксизма преступности и дикости. Нет излишеств, на которые не были способны русский мужчина или русская женщина, лишь только они решили утвердить свою “свободную личность”. Можно отчаяться во всем. О, как я понимаю посох Ивана Грозного и дубинку Петра Великого!” И это пишет либерал, демократ! Просто он объективно смотрит на историю.- Мы что же, на такой беспристрастный взгляд не способны?- У нас очень распространено оценочное сопоставление России и Запада. Но что прекрасно на Западе, может оказаться у нас прямо противоположным, и наоборот. У нас всегда решающую роль играло все-таки государство.- А роль личности?- Она всегда у нас производное от государства. Именно в силу чрезвычайной “вольности” народа государство должно играть роль более значимую, чем на Западе. Важно понять это, не проклинать и не восхвалять, а понять. Ведь этим, к слову сказать, можно объяснить и апологию героизма в русском эпосе. 1100 лет назад Святослав сказал, обращаясь к войску: коли ляжем костьми, срама не имам. То есть - не будем посрамлены. Но ведь в этом высказывании есть глубокий смысл. Это апология не просто героизма, а если хотите державности.- Иван Грозный с его кровавыми оргиями - тоже представитель этого державного начала.- У нас как-то принято представлять Ивана Грозного в виде такого неслыханного злодея. Между тем возьмите самые серьезные исторические исследования об Иване Грозном. Из них вы узнаете, что при нем было казнено три, максимум четыре тысячи человек. Между тем, его современник Карл IX за одну ночь уничтожил три тысячи гугенотов. За одну ночь - не за тридцать лет правления! А вообще на Западе в тот же период, когда у нас правил Иван Грозный, было казнено, причем, обычно самыми жестокими методами, вплоть до сожжения живьем 300-400 тысяч человек. По тогдашним временам это гигантская цифра, если учесть, что население европейских стран было примерно в десять раз меньше нынешнего. - И что тогда оправдывает жестокости Грозного и его “коллег” по престолу?- Не оправдывает, а объясняет. Единственное существенное различие заключается в том, что там это было сделано по закону парламента, а очень многие казни, совершенные при Иване Грозном, были следствием его личного произвола.- И все же Иван Грозный остался в русской истории именно этим кровожадным правителем. Из исторической памяти это не вытравишь.- Только надо бы все-таки понять, откуда это исходит. Главным виновником этой мрачной славы царя был... сам Иван Грозный. Потому что вскоре после отмены опричнины он покаялся, написал о себе как о смердящем псе, смертоубийце. Он написал это в виде послания в Кирилло-Белозерский монастырь, и это письмо разошлось во множестве списков. А раз сам признал - так чего же тут говорить! Французским, английским и испанским правителям никогда бы даже не пришло в голову что-либо подобное. Напротив. Главное заключается в том, что деспотизм Грозного, а потом и других правителей, объясняется во многом вот этой чрезмерной вольностью народа, которая уходит корнями во всю историю, и прежде всего - даже в географию.- На географию сейчас модно списывать все - и крепостное право, и террор, и нашу отсталость.- Списывать не надо. А понять опять необходимо. Замечательный русский философ Петр Чаадаев оставил совершенно замечательное суждение о введении крепостного права в России. Был, как вы очевидно знаете, отменен так называемый Юрьев день. В этот день, когда кончались все сельскохозяйственные работы, любой крестьянин мог уйти от своего помещика в другое место. И это делали сотни тысяч людей. Не понравилось что-то - и они переходили в другое место. Так вот, Чаадаев по этому поводу замечательно написал, что Россия к концу ХVI века уже являла собой громадную страну, но в то же время состояла - вот дальше я цитирую буквально: “из сравнительно немногочисленного населения, бродившего на пространстве между 65-м и 45-м градусами северной широты”. По-моему, прекрасный образ России - в нем вместилось двухтысячеверстное расстояние между Белым и Азовским морями. “Несомненно, то, - продолжал Чаадаев, - что нужно было положить конец бродячей жизни. Таково было основание административной меры, клонившейся к установлению более стабильного порядка вещей”. Как видите, Иван Грозный и крепостное право появились не по злой воле.- Вадим Валерианович, ваш прогноз - монархия имеет у нас шанс возродиться? Как в Испании, например...- Я убежден, что у нас это будет абсолютной фальсификацией. Царь у нас возможен только как Божий помазанник. А для этого необходимо, чтобы большинство народа было действительно верующими. Мы все должны возвыситься до религии. 80 лет жизни без веры не могли переиначить природу русской души. Но обратить ее снова к Богу - задача невероятно трудная.

Василий УСТЮЖАНИН

http://www.hrono.ru/statii/2001/kojinov03.html

СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ

Истоки

Духовное рождение

Причащение новой духовности

Вехи национального духа

Умозрение в красках

Между небом и землей

Образ русского ума

Истоки

Самосознание русского народа начинается с крещения в Православие в 988 году. Первые века после принятия христианства молодой народ удивительно динамично осваивал древнюю мудрость, переданную ему Византией: уже через сто лет Русь была православной страной, с грамотной аристократией, образованным духовенством, множеством храмов, преображенной нравственной и общественной жизнью. Культура средневековой Руси была высокоразвитой и явила множество образцов гениального творчества. Вместе с тем, на Руси слабо развивалось собственно богословская и философская мысль. Это дало основание некоторым исследователям характеризовать русское Средневековье как бессловесные или немые века, которые свидетельствуют о неспособности народа к высокому мышлению - философии и богословию. Объясняли это тем, что русский народ имеет более азиатские, нежели европейские, корни и природу.

Такое мнение покоится на ряде предрассудков. Действительно, европейская культура более рационалистична. Но рационалистическая мысль делает вывод о том, что мышление как таковое может быть только рационалистическим, что далеко от истины. Феномен немых веков свидетельствует не о бескультурье, а о специфичности русской истории и культуры и определенных свойствах русского национального характера. Прежде всего, для всякого молодого народа, не приобщенного к древним культурным традициям, не имеющего собственной письменности, объективно требуется много веков для восприятия огромного культурного пласта христианства. Аналогично этому западноевропейские народы пережили эпоху темных веков. Русский народ прошел свое ученичество невиданно быстрыми темпами - через век после крещения Русь была страной христианской культуры с просвещенной элитой. При этом нужно отдавать себе отчет, что яркие книжные памятники домонгольской Руси представляют собой лишь доли процентов от того массива письменности, который безвозвратно был уничтожен при монгольском нашествии. Можно представить, сколько в большой для молодой культуры книжности было произведений, по мощи дарования соизмеримых со "Словом о законе и благодати" митрополита Иллариона. Чтобы после смертельных потерь нашествия сохранить в себе христианское мирочувствие и развить его до христианского мировоззрения, народу понадобились века внутреннего созерцания, самоуглубления, самоанализа, размышления о бытии, выражаемых в доступных формах - искусстве и жизненном укладе, - после чего только и возможно нарождение традиции высокой философической мысли.

Далее, утверждается, что Западная Европа - наследница античности, в том числе и античного разума, философской мысли, Русь же не имела доступа к античному наследию, чем и объясняется отсутствие в ней традиции философского мышления. Чтобы развеять этот предрассудок, обратимся к истокам христианской философской мысли - к греческой философии. Наибольшее влияние на развитие философского мышления христианских народов оказали традиции платонизма и аристотелизма. Платон и Аристотель явили два различных до противоположности метода философствования, которые оппонировали друг другу на протяжении многих веков и которые сталкиваются и по сей день. Конечно же, в постижении метафизической истины эти два подхода не исключают, а взаимодополняют друг друга, но именно потому, что каждый из них развивается и углубляется его приверженцами в диалектической полемике. Русская культура восприняла через Византию более традицию христианского платонизма, что придало национальному духу определенное своеобразие.

Большинство диалогов Платона больше похоже на литературные, чем философские тексты. Форма диалога предоставляет возможность для диалектического столкновения мнений: кто-то рассказывает кому-то какую-то историю, либо пересказывает миф, либо рассуждает о чем-либо умственном, например, о красоте самой по себе; затем все участники могут подискутировать. Диалоги близки к художественным произведениям, хотя Платон был и прекрасным рационалистом, как, например, в диалогах "Теэтет" или "Софист". В художественности и образности его текстов и сокрыто основное своеобразие платоновской методологии. Вместе с тем, в творчестве Платона сильны эротические и эросные энергии, ярко акцентирующие и, вместе с тем, воссоединяющие противоположности мужского и женского, земного и небесного.

Самые сложные философские тексты, например Аристотеля или Гегеля, могут не открыться при первом чтении, иной раз необходимо прочитать их несколько раз. Но на определенном этапе смысл текста открывается сполна и однажды понятое - не требует дальнейшего углубления. Иная природа текстов в традиции, которая наиболее полно представлена Библией. При первом чтении библейских текстов сразу же открывается обширный пласт знакомых с детства смыслов, ассоциаций, ибо библейскими образами пронизана вся наша жизнь и культура. Но это только поверхностный слой и всякое последующее чтение открывает все новые глубины смыслов, которые можно постигать всю жизнь. Именно в бездонности специфика образного языка, в отличие от языка рационалистического, способного выразить достаточно сложные, но все же неглубокие смыслы. Рациональное понятие ограничено, оно жестко схватывает частный смысл, отрубая сопряженные смыслы. Поэтому раз осознав его - дальше погружаться некуда. Рациональный акт познания как острый луч рассудка может глубоко проникнуть в явление, но при этом освещаются фрагменты, не схватывается его целостность, расчленяется живая ткань познаваемого предмета, многое разрушается, теряется, в чем-то и умерщвляется, а значит, не воспринимается главное - жизненная органичность явления.

Творческий метод Платона помимо категориального анализа включает художественный образ, который позволяет целостно созерцать предмет, не нарушая живого единства разнообразия. Образно-понятийное познание объединяет в себе все проявления человеческого духа, поэтому оно более органично, представляет собой творческое вживание в предмет, экзистенциальное сопереживание, целостное созерцание его. Это направленность на познание божественной сущности бытия и явлений, поэтому и акт богопознания. Образ несет больше информации, ибо содержит живое представление о бытии, позволяющее погружаться в него до беспредельности. Поэтому, платоновский текст, подобно Библии, открывается с самого начала, но по мере возвращения к нему все больше слой за слоем погружаешься в глубинные смыслы. Диалоги Платона задают параметры философствования гораздо глубже и обширнее рационалистических. Для Платона, в отличие от Аристотеля, акт философского познания, был, прежде всего, актом богопознания. Платона интересовал, прежде всего, вопрос главный: каково бытие Демиурга, что есть Творец бытия, что происходит в акте творчества - творения? И все основные его диалоги - вокруг этого, особенно диалог "Тимей" - самый глубокомысленный философский текст в истории европейской философии. Философия Платона онтологична по предмету и экзистенциальна по форме. Экзистенциальный онтологизм ориентирован, прежде всего, на созидание новых смыслов и для этого органично синтезирует широкий спектр средств: от рационалистической диалектики до художественных образов. Платон вывел из небытия в бытие грандиозное количество смыслов (начиная от мира идей и первого в истории представления о вечной индивидуальной душе), которые питают европейскую культуру до сегодняшнего дня.

Философию Платона развивали платоники и неоплатоники. Платон стоит у истоков христианского богословия; не случайно отцы Церкви и богословы средних веков называли Платона первым христианином до Христа, божественным Платоном. Если Платона интересовали, прежде всего, вечные идеи как первоосновы бытия, то Аристотеля более всего - энтелехии явлений и предметов, его сознание менее универсально. Аристотель - это яркий пример рационального познания, его философию можно характеризовать как рационалистическая метафизика. Аристотель - гениальный философ, но он фактически анализирует и систематизирует ту массу смыслов, которые вывел на свет Платон, располагая их по "полочкам" и развешивая "ярлыки". Один подход не исключает другого, но понятно, какой приоритетнее в творчестве как созидании новизны. Каждый значительный философ и философская традиция в христианской культуре несет в себе начала Аристотеля и Платона. У кого-то доминирует системно-рационалистическое, у кого-то - экзистенциально-онтологическое осмысление мира. Западноевропейское философское умозрение более склонно продолжать аристотелевскую традицию. Восточнохристианская же - византийская, православно-славянская и русская - следует в русле платоновской традиции.

Платон оказал огромное влияние на патристику, которая была платонической и неоплатонической. Не только православное богословие, но и православное богослужение пронизано образами христианского неоплатонизма, без платоновского мира идей, без его представлений о вечной человеческой душе невозможно понять даже смысл христианской литургии. Тем же, кем для западной Церкви был Фома Аквинский - автор проаристотелевской схоластики, тем для Восточной Церкви был константинопольский патриарх Фотий. Примечательно, что в то время, когда Фотий в 870 году создал свою Академию, и Византия переживала культурный и богословский расцвет, на Западе еще только заканчивались века варварства.

Из трех источников западной цивилизации: римского правового порядка, греческой интеллектуальной традиции и христианской духовности, - только латинская традиция была воспринята Западом из первых рук и в достаточно полном объеме. Греческая философская мысль была известна на Западе опосредованно, искаженно и фрагментарно, что и привело к восприятию и развитию только одной - рационалистической тенденции античной мысли. Что же касается влияния христианства, то здесь нужно отметить следующее. Основные христианские богословские и философские представления были сформированы, когда отцы и учителя Церкви в борьбе с ересями сумели выразить фундаментальные истины новозаветного благовестия на языке высокоразвитой неоплатонической философии. Этот высочайший синтез христианского откровения и античной мысли и являет собой Патристика, которая сформировалась в Восточно-Римской империи - в Византии, где жили и творили почти все отцы Церкви. Среди отцов Церкви только несколько из Западной Европы общепризнанны в христианском мире. Влияние подлинной христианской богословско-философской традиции с Востока на Запад ослабевало с веками и практически прекратилось к XI веку - с разделением Церквей. Изначально неполно воспринятая христианская традиция высокого мышления развивалась далее на Западе с рационалистическим уклоном, сужаясь тематически и формализуясь.

Западная Европа - наследница римской античности, с развитыми традициями права. Но в искусстве и философии римляне только подражали грекам. «Римляне, в отличие от греков, не создали никакой философии: даже философствуя, они остаются юристами. У них нет своей истории богов, нет трагедии, нет собственного эпоса. Это лишенный фантазии народ государственных чиновников и солдат, - пруссаки античного мира» (В.Шубарт). После падения Западно-Римской Империи в течение веков переселения народов просвещение в Западной Европе сохранялось только в монастырях, которые представляли собой островки латинско-христианской культуры среди моря варваров. До XII века византийская цивилизация превосходила западноевропейскую, а к моменту крещения Руси «Западная Европа была темной и отсталой провинцией единого христианского мира, центр которого определенно находился не в Риме, а в Константинополе. Последний был сокровищницей классической литературы, донесшей до нас древнеязыческие и христианские традиции Греции» (Г.П.Федотов). В раннем Средневековье в Европе был переведен на латинский только один диалог Платона "Тимей", но изучались более комментарии к нему. Было небольшое количество произведений Аристотеля в латинских переводах. Нашествие сарацинов через Северную Африку в Испанию в VIII веке открыло Европе многие неизвестные произведения Аристотеля, но на арабском языке. Помимо переводов было гораздо больше толкований, ибо каждый переводчик считал себя и толкователем текстов.

После завоевания турками Константинополя в 1453 году беглые византийские монахи впервые принесли в Италию оригинальные произведения Аристотеля и Платона. Греческое культурное наследие, переданное византийцами, послужило мощным импульсом - с этого, собственно, в Европе и начинается эпоха Возрождения. Но к тому времени западноевропейское мировоззрение уже оформилось в школах схоластики и томизма, которые сложилась под влиянием Аристотеля, известного, повторяем, фрагментарно и отраженно. Поздняя схоластика занималась в основном интерпретацией Аристотеля и согласованием его учения со Священным Писанием и мнением признанных христианских авторитетов. Поэтому развитие возрожденческого философского сознания шло в рационалистических формах и несло на себе отпечаток изначальной периферийности. «Римская Церковь в уклонении своем от восточной отличается именно... торжеством рационализма и преданием внешней разумности над внутренним духовным разумом» (А.С.Хомяков).

Христианское мировоззрение на Западе было пронизано аристотелевским рационализмом и римской правовой традицией. Обе эти тенденции нацелены на формирование внешнего человека и мало способствовали внутреннему христианскому преображению. Возрождение - это прорыв языческой генетической природы западного человека, которая в течение средних веков подвергалась муштре христианской аскезы. В возрожденческом титанизме прорвалась скованная, но не преображенная христианством языческая стихия, застоявшаяся в глубинах Средневековья и набравшая энергию взрыва. Поэтому Возрождение - это, прежде всего, возрождение неоязычества западного человека, стремящегося к своим дохристианским корням. Здесь исход византийских гуманистов в Италию послужил только поводом, а принесенная ими эллинистическая культура - материалом для самовыражения западноевропейцев. Причем заимствована была только одна тенденция античного мировоззрения - языческий натурализм.

Таким образом, в то время как христианский Запад получил философское наследие греков от арабов через Александрию и от беглых византийских монахов через Рим и Палермо, Византия была прямой наследницей культуры античной Греции, и, в этом смысле, наследницей греческой мысли. Культуру Византии можно квалифицировать как христианский эллинизм. В Византии знали Платона и Аристотеля в оригиналах. При этом доминировал интерес к Платону, потому что для тех, кто профессионально владел философией, очевидно, что универсум Аристотеля фрагментарен по отношению к универсуму Платона, платоновская философия более универсальна, более всеобъемлюща, более бытийна. С крещением в Православие Русь восприняла глубочайшую духовную традицию византийского эллинизма, в том числе и платоновскую философскую традицию: «Гармонически-греческое в ранней русской душе сказывается и в той тесной связи, которую отцы Восточной Церкви искали с Платоном, в то время как на Западе ориентировались на Аристотеля» (В.Шубарт). Это наследие было целостно воспринято за невиданно короткие исторические сроки, и творческая энергия молодого народа вскоре стала создавать своеобразные и многообразные формы христианской культуры. Древняя Русь явно шла к русскому православному возрождению, которое было прервано татаро-монгольским нашествием.

Духовное рождение

Крещение Руси в Православие ознаменовало пробуждение русского духа, и было первым актом самосознания народа. В духовном выборе вполне оформился русский народ, объединивший племена восточных славян. Национальный генотип (природные черты характера, данные от рождения) избрал родственный себе культурный религиозный архетип. Очевидно, некоторые религиозные представления язычников-славян были близки или, во всяком случае, бытийно не противостояли основным христианским истинам: тенденция единобожия в представлениях о главном боге («Они (славяне и анты) считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми» - Прокопий Кесарийский), многочисленные символы падения в грех - грехопадения, прообраз искупительной жертвы и даже воскресения - жертвоприношение божества, которое затем оживало. Примечательно, что незадолго до принятия христианства князь Владимир пытался упорядочить пантеон языческих богов: кумиры пяти антропоморфных богов были установлены неподалеку от княжеского двора. Но "смотр" языческих богов не удовлетворил Владимира и «пятибожие киевского княжеского пантеона» (Б.А.Рыбаков) прижилось ненадолго. Князь Владимир оказался выразителем духовного состояния своего народа: «Гостеприимный, общительный, веселый, несмотря на свои увлечения, насквозь проникнутый славянским благодушием Великий Князь Владимир начинает чувствовать пустоту исповедуемого им язычества и стремление к чему-то новому, лучшему, способному удовлетворить душевную жажду, хотя для него и не ясную. На его зов стекаются миссионеры от разных религий; он свободно обсуживает, совещаясь со своим приближенными, излагаемые перед ним учения, посылает доверенных лиц исследовать характер этих религий на месте и, убедившись этим путем свободного исследования в превосходстве православия, принимает его. За ним, почти без сопротивления, принимает его весь русский народ. Процесс, который происходил в душе князя, был только повторением, более определенным и сознательным, того, что смутно передумала и прочувствовала вся тогдашняя Русь. Ибо этим только и можно объяснить отсутствие сопротивления столь коренному нововведению» (Н.Я.Данилевский). Духовная жажда принудила обратить взор русских людей на православную религию. Более всего пленили славянскую душу христианская духовность, христианские добродетели и представления о прекрасном. Историки открывают все более фактов близости ранней русской религиозности христианству, но сам факт невиданно гармоничного принятия христианства на Руси уже свидетельствует, что русское язычество - это русский Старый завет - путь народа к Истинному Богу.

Описание у Нестора-летописца знакомства княжеских посланников с византийской религиозностью преисполнено сильнейших чувств радости, ликования, восторга встречи с невиданно прекрасным и возвышенным, но, вместе с тем, единоприродно притягательным: «Они же были в восхищении, удивлялись и хвалили их службу... Они же сказали: "Ходили де к болгарам, смотрели как они молятся в храме, т.е. в мечети, стоят там без пояса; сделав поклон, сядет и глядит туда и сюда, как бешеный, и нет в них веселья, только печаль и смрад великий. Не добр закон их и пришли мы к немцам, и видели в храмах их различную службу, но красоты не видели никакой. И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали - на небе или на земле мы; ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве». Больше всего народы разнятся не мыслями и представлениями, а ощущениями и чувствами - то, что для одних приятно и притягательно, для других отвратно, для одних - сладко, для других - горько; то, что для одних возвышенно, для других - смрад великий. Знаменательно, что именно в греческом храме русские посланники воспарили нравственным и эстетическим чувством, и всем умом от встречи с Подлинным Богом - уже опознанным своим Богом, - иначе откуда им судить, что есть красота, и что пребывает там Бог с людьми. «Здесь именно обнаружилось всего яснее какое-то внутреннее сродство между византийской сущностью и славянским духом - сродство достаточно сильное, чтобы притянуть последнего к первой", - заметил в XIX веке этот феномен европейский исследователь Г.Рюккерт.

Об этом пишет и современный ученый И.Р.Шафаревич: "Христианство было воспринято как нечто в своей основе близкое... Поражает, как ничтожны были трения, возникшие в связи с принятием христианства на Руси. Ведь нет же оснований считать наших предков какими-то пассивными, равнодушными людьми: насильственной христианизации они, вероятно, сопротивлялись бы восстаниями, как их потомки - разрушению церквей в советское время... А мы читаем о столкновениях в Новгороде, продолжавшихся три (!) дня. Или о столкновении княжеской власти со жречеством старой религии, произошедшим из-за того, что во время неурожая волхвы инициировали "охоту на ведьм", вдохновляли убийства старух, по их мнению - виновниц неурожая. Летопись говорит и о случаях, когда "мужи княжьи" пытались защитить волхвов, сожженных народом... Никакое пристрастное описание не может скрыть крупного социального конфликта: оно будет его лишь по-своему истолковывать... Поразительно, что такой грандиозный духовный переворот не вызвал глубокого раскола в народе».

Различные формы языческого мировоззрения по разному, но вполне мирно соприкасались с христианством: «Многие верования, ритуалы, обычаи, связанные с язычеством, Церковь осуждала - но она их прощала. Другие же она восприняла как средства для выражения своих истин, как некий язык. Храмы часто воздвигались на месте языческих капищ, - тем самым, перенимая и какие-то их функции. Православные святые сливались с языческими божествами, занимая ту же "психологическую нишу" (Перун - Илья и Георгий, Велес - Влас и Николай и т.д.). В народе было, например, распространено покаяние Земле (за то, что ее грудь рвали бороной) и исповедь Земле. Церковь осуждала исповедь Земле (в тех делах, исповедоваться в которых надлежало духовнику; это было связано и с тем, что в некоторых ересях - Жидовствующих, Стригольников - исповедь Земле заменяла церковную). Но с другой стороны, Церковь принимала отношение к Земле как священному существу женского пола - мужчина, лежавший брюхом на земле (т.е. в непристойной позе) подлежал епитимье... Многие древние ритуалы органически вошли в церковную жизнь: окропление скотины св. Водой на Никольщину, молебны на поле. Большая часть ритуалов явно распадалась на две части - одна совершалась в церкви, другая имела более древний характер: венчание - свадьба, крещение - крестины, отпевание - поминки и т.д.» (И.Р.Шафаревич).

Народные массы входили в христианский космос, по бытовому располагая в нем вековечные религиозные представления, привязанности, привычные ритуалы, годичные праздники. В народной религиозности языческая плоть вполне органично облекала христианскую духовность, хотя и не без драматических коллизий. На другом полюсе буйная языческая плоть подвергалось суровому укрощению: святые Киево-Печерского монастыря являют сонм аскетов, замуровывавших себя в пещерах, закапывающих себя в землю, изнуряющих себя голодом, истязающих свое тело пытками, - во имя освобождения от телесного бремени и воспарения к Новому Небу - заоблачной выси христианской духовности. Всецелая любовь к новому духу диктовала радикальное отвержение, почти умертвление тела в борьбе с плотскими страстями и стихиями. Но между крайностями двоеверия и яростного аскетизма формировалось русская православная традиция преображения плоти духом, носителями которой и было большинство святых на Руси.

В природе взаимодействия на Руси христианства и яркого динамичного языческого характера во многом кроется загадка «бессловесных веков». Взаимопроникновение природного генотипа и культурного архетипа проходило веками, в результате чего сложились и существовали параллельно две культуры. Христианская - дневная культура одаряла грандиозным духовным космосом христианского эллинизма, ее носителями были церковные и светские образованные слои. Языческая - ночная культура долго сохранялась в простонародных слоях, сосуществуя с христианской, что не могло проходить без определенных противоречий. Ночная культура представляла собой смешение христианских представлений с преломленными через них языческими образами. В результате сложились некоторые специфические для Руси типические образы, которые считаются христианскими, но которые отсутствуют в других христианских конфессиях и даже в других православных культурах. «Совместив хронологически многие языческие праздники с христианскими, народ перенес веками складывавшиеся формы языческого культового действа, выражавшие какие-то глубинные сущностные архетипы народного сознания, на христианские праздники, наполнив их своим, славянским содержанием, которое теперь сохранялось практически только на уровне своеобразной обрядовой эстетики... Древние формы выражения ритуальной духовности представлялись не менее значимыми и органичными, чем формы православного культа, и на практике они объединялись в самых причудливых сочетаниях» (В.В.Бычков). Генетически русский характер склонен более к стихийному воображению, чем к рациональному осмыслению. Яркая талантливая славянская душа наделена воображением, сильным эстетическим восприятием, мечтательностью, но ей мало свойственна интеллектуальная аскеза и дисциплина. Дневная культура - это культура духа, высокого ума. Ночная культура - это культура воображения, мечтания, это более душевная культура.

Веками дневная культура овладевала ночной культурой. Христианизация Руси проходила невероятно динамично: уже через несколько десятилетий в стране было большое количество храмов, христиански просвещенная элита. Но стихия языческой души - мифологических образов, языческих представлений о мире, воображения, - одухотворялась и христианизировалось достаточно долго. В результате складывались разнообразные синкретические представления. Подобное было у всех народов, принявших христианство. Специфика русской христианизации в том, что языческие стихии не выжигались насильственно, как у европейских народов, а достаточно органично сосуществовали в превращенном виде с христианским космосом. Многие бытовые православные представления у русских имеют языческий источник, различные славянские племена вносили свою мифологию, поэтому достаточно разнятся религиозные обычаи в различных областях России. Так сложилась своеобразная - нерационалистическая цивилизация, отличающаяся от западноевропейской большей душевностью, а в сфере мысли большей художественность и образностью, что предрасполагало ее к восприятию платоновской интеллектуальной традиции.

Причащение новой духовности

Крещение в Православие славянских народов стало возможно благодаря просветителям равноапостольным Кириллу и Мефодию, создавшим церковнославянский язык. Необходимо отметить историческую уникальность и даже чудесность этого явления. Как можно было создать и внедрить новую грамматику и язык за исторически короткий срок - невозможно представить даже при современных технологиях. Но невозможное человеку возможно Богу - это было явно богочеловеческое деяние.

Чудесная провиденциальность этого явления сказывается и в том, что племена, не имеющие письменности и обладающие только низшими формами культуры, получают в обладание совершенный язык, являющийся носителем высоких духовных смыслов. Просветители тонко и деликатно сумели привить к неразвитым образам македонского наречия южнославянского языка высокие понятия и категории. Например, язычники славяне имели представление о том, что жизнь человека кончается с его последним вздохом, когда исходит его дух. Отсюда на обыденное представление: вздох-дух органично насаждается высокое представление: дух - душа. Поэтому церковнославянский язык, оказавшийся вместилищем и носителем космоса античных и христианских смыслов, был органично воспринят восточными славянами как родной, и его освоение прошло за невиданно короткие сроки. Помимо этого славянский язык по структуре, грамматике и принципам словообразования - ближе к греческому, чем латинский. Так высокая языковая культура Византии - культура христианского эллинизма - была органично посажена на восточно-славянскую почву. Прежде всего, русский народ, в отличие от многих европейских народов, изначально получил возможность чтения Священного Писания на родном языке, что имело огромные последствия в формировании национального сознания: «Если правда, что русский народ глубже принял в себя и вернее сохранил образ Христа, чем всякий другой народ... то, конечно, этим он, прежде всего обязан славянскому Евангелию» (Г.П.Федотов).

Крещение Руси произошло тогда, когда Византия переживала расцвет философской и богословской мысли. К этому времени закончились века богословских споров, в течение которых был разработан грандиозный арсенал богословско-философских категорий, понятий, представлений. Вместе со Священным Писанием Русь получила доступ и ко всему духовному богатству христианства. «Своя письменность позволила славянам перевести на родной язык книги, напитанные духом мудрости, содержащие сакральные истины, до того времени передававшиеся только на греческом, еврейском и латинском языках. Присоединение к ним еще и славянского - а по агиографическому преданию славянские буквы "открыл" Константину Сам Бог - включало славян в их собственном представлении в группу избранных народов, которым доверена божественная мудрость. Теперь и они могли "досьти налаждь" (досыта наслаждаться), по выражению агиографа, "медвеныа сладости словесы святых книг"» (В.В.Бычков).

Русские люди через крещение приобщались к богатейшей традиции богословско-философского постижения бытия и смысла жизни: «Для тогдашних христиан (времен арианства) "богословие было действительно делом жизни, духовным подвигом, исповеданием веры, творческим разрешением жизненных задач" (о. Григорий Флоровский), что, споря как будто о словах и определениях, участники споров, на деле защищали и отстаивали именно жизненное, теперь бы сказали "практическое" или "экзистенциальное" значение христианства, заключенное в слове "спасение". Ведь спасение, это не магическое, извне совершающееся действие, оно зависит от целостности восприятия и усвоения человеком Божественного дара. А тогда богословие, то есть - уразумение, выражение, исповедание Истины в словах, раскрывается, как высшее, царское призвание человека, в нем восстанавливается причастность человека Божественному Смыслу, первородство его, как разумной личности в мире. Богословие есть раскрытие в понятиях разума - веры Церкви, не проверка ее разумом и не подчинение ему, а, напротив, расширение самого разума до Откровения, согласование его с истиной, очевидной вере. Вера прежде богословия и только потому и можно говорить о богословском развитии, как о постепенном восприятии полной веры... Нелегко было найти слова для выражения веры, и потребовались века, чтоб переплавить в духе христианства саму мысль» (прот. Александр Шмеман). Духовные сокровища, выплавленные в горниле патристической мысли, благодатно изливалось в русскую душу.

Церковнославянский язык определил форму и содержание русского мышления, литературы и философии. «Если правда, что русский язык - гениальный язык, обладающий неисчерпаемыми художественными возможностями, то это потому, что на нем, и только на нем, говорил и молился русский народ, не сбиваясь на чужую речь, и в нем самом, в языке этом (распавшемся на единый церковнославянский и на многие народно-русские говоры) находя огромные лексические богатства для выражения всех оттенков стиля ("высокого", "среднего", и "подлого")» (Г.П.Федотов). И сегодня наш язык несет глубокие древние пласты, которые расширяют и обогащают сознание, из которых, при необходимости, черпаются новые словообразования: «Современный русский литературный язык получился в результате прививки старого культурного "садового растения" - церковнославянского языка - к "дичку" разговорного языка правящих классов русского государства. Русский литературный язык, в конечном счете, является прямым преемником староцерковнославянского языка, созданного св. славянскими первоучителями... Благодаря органическому слиянию в русском литературном языке церковнославянской стихии с великорусской - словарь русского языка необычайно богат. Богатство это заключается именно в оттенках значения слов... стилистических типов и оттенков... совершенная техника образования "новых слов"... Сопряжение великорусской стихии с церковнославянской сделало русский литературный язык совершеннейшим орудием, как теоретической мысли, так и художественного творчества... Русский литературный язык в отношении использования преемства древней литературно-языковой традиции стоит, по-видимому, действительно особняком среди литературных языков земного шара... Будучи модернизированной и обрусевшей формой церковнославянского языка, русский литературный язык является единственным прямым преемником общеславянской литературно-языковой традиции, ведущей свое начало от святых первоучителей славянских, т.е. от конца эпохи праславянского единства... Унаследовала Россия традицию византийской культуры и хранила ее даже после гибели Византии... унаследовала Россия и церковнославянскую литературно-языковую традицию и хранила ее, в то время как гибли один за другим древние центры и очаги этой традиции» (Н.С.Трубецкой).

После крещения в свете божественного откровения беспредельно раздвинулись горизонты мировоззрения русского народа, наполнилось новым содержанием издавна известное. «Всматриваясь как бы в только что открывшийся ему мир - в природу, в историю, в общество, в самого человека и в творение рук его, - древний русич, прежде всего, переживает все это эмоционально-эстетически - он радуется, изумляется, удивляется, скорбит, страшится, восхищается. В этих эмоциональных реакциях на мир, зафиксированных древними книжниками, и выявляется комплекс его эстетических представлений... Вчитываясь в тексты древнерусских авторов, мы замечаем интересную особенность общественного сознания того времени. Многие явления, связанные, так или иначе, с новой религией, вызывали у древних русичей, принявших ее, светлую радость, особое ликование. Уповая на обещанную грядущую райскую жизнь, человек Древней Руси уже в этой жизни испытывал наслаждение от всего лишь указывавшего ему на блаженство "будущего века". А таковым для него выступали новая вера во всех ее проявлениях и шире - вся сфера духовности, в которую Русь окунулась, приняв христианство» (В.В.Бычков). Приобщение к бесконечно прекрасной сфере духа наполняло радостью жизнеощущение русских людей, изначально (послы князя Владимира в соборе Святой Софии в Царьграде) и навсегда пленило русскую душу, что было мощным стимулом быстрого взлета культуры Киевской Руси.

В.В.Бычков отмечал важную характеристику в православном просвещении восточных славян. Первоначально христианство распространялось в эллинистическом и ближневосточном мире с многовековыми философско-религиозными традициями, в которых господствовали представления, уничижающие материальную сторону бытия как низшую и греховную, тело рассматривалось как темница души. В противоположность крайнему спиритуализму античности раннехристианские богословы утверждали нерасчленимое единство в человеке духовного и материального начал, оправдывали материальную сторону бытия и человеческое тело. По христианским представлениям греховна не плоть и не тело, а плотские страсти и вожделения души. Иная ситуация была в славянском мире: «Перекос был не в сторону духовности, как в позднеантичной философско-религиозной культуре, а в направлении грубой материальности. Молодые в культурном отношении славянские народы впервые приобщились к высотам средиземноморских духовных культур через христианство. И откровением для них в сложной христианской диалектике духа и тела была не "телесность", в которой они постоянно пребывали, а духовность. Именно духовное начало в человеке явилось тем принципиально новым знанием, которое так поразило и увлекло лучшие славянские умы» (В.В.Бычков). С самого начала славянское умозрение прониклось сугубыми христианскими представлениями об освящении твари, преображении плоти.

Знаменательно, что первый просветитель славян Константин-Кирилл был философом, почему и назывался в жизнеописаниях Константином-философом. Известно его определение философии: «божиам и чловечям вещем разум (знание) елико можеть чловек приближитися бозе, яко детелию (делами) учить чловека по образу и по подобию быти сытворшему его». Ориентация ума на преображение жизни и спасение души, а не только теоретическое познание, - является важнейшей характеристикой традиции христианского эллинизма, которую органично восприняла Русь с крещением. «В определении Константина закреплено то синтетическое понимание философии, которое на протяжении веков вырабатывалось византийской философской мыслью на основе античных и христианских традиций. Античной сугубо умозрительной (созерцательной) философии ("знание вещей божественных и человеческих") первые христианские философы противопоставили философию "практическую", философию реального "дела" совершенствования и спасения человека на путях религиозной практики... Философия, по определению Константина, это знание, которое учит человека делами своими стремиться к совершенству, к идеалу, который христианская мысль еще с патриотического времени выразила в формуле "богоподобия", восстановления утраченного первочеловеком совершенства. Таким образом, славянский мир уже у истоков своего существования воспринял понимание философии как единства знания и дела, теории и практики; как единства античного и христианского духовных начал» (В.В.Бычков).

И здесь в рождении русского мировоззрения заложена органичная цельность. Православие (в отличие от западно-римского христианства) ориентирует русского человека более на внутреннее совершенствование, а не внешнюю деятельность, при этом умственная работа не сводится к рационализированию, а является актом целостного созерцания. В этой созерцательной углубленности большую роль играли художественная интуиция, образное мышление, эстетическое и нравственное чувство гармонии, меры и благообразия (в чем, опять же, сказывалось большее влияние платоновской традиции). Древнерусский человек испытывал органичную неприязнь к абстрактному рациональному мышлению, хотя изъяснялся последовательно и лаконично. Малословесный ум - не значит не разумный, не обладающий логосом. Молчаливый, созерцательно сосредоточенный русский ум столетиями продумывал глубинные проблемы бытия, и когда начал изъясняться в полный голос, то он не догонял и не повторял беглый и суетливый европейский ум, а сказал новое слово миру - в русской литературе XIX века и философии XX века. И ныне русскому умозрению еще предстоит сказать свои вещие слова человечеству.

Уже через сто лет после Крещения Русь была по всем объективным признакам христиански просвещенной страной, в которой было множество храмов и монастырей, имелось сословие ученого духовенства и грамотная аристократия. Русь стала книжной страной при св. Владимире, через четверть века после его кончины появляется шедевр русской литературы "Слово о Законе и Благодати" митрополита Илариона, «которое по уровню ораторского мастерства сделало бы честь Василию Великому и Иоанну Златоусту» (А.М.Панченко). Но огромное богатство, которое через церковнославянский язык было транслировано девственным славянским племенам, невозможно было воспринять сразу. Требовались века ученичества, в течение которых нужно было не только освоить византийское наследие, но и выразить его в самобытных национальных формах. Это был период накопления духовных сил, но и период выражения творческого духа в разнообразных, не рациональных сферах.

Русское созерцание веками впитывало и сопричащалось новой для него православной духовности. Обретенные духовные ценности глубоко переживались, передавались от поколения к поколению живыми носителями духовной энергии - православными подвижниками, но слабо выражались вербально. Какое-то время русскому человеку достаточно было радостно переживать новый духовный космос. Многие смыслы, которые имели в Византийской культуре абстрактное богословское выражение, переживались русским человеком экзистенциально и персоналистично. «Если попытаться описать подобное эмоциональное состояние... оно складывается из одновременного переживания возвышенного и трагического, смягченного чувством просветленного умиления. Это сложное эмоционально-эстетическое переживание, которому сами средневековые люди не нашли словесного обозначения, а современной науке его трудно обозначить, так как оно редко встречается в эмоциональной жизни людей XX века. Для средневекового человека оно было достаточно регулярным. Он переживал его не только при посещении святых мест (что было уделом лишь единиц), но и на любой Литургии, в процессе которой повторялась мистерия страстей Христовых, и особенно в дни Великого поста и в праздники, и в дни памяти христианских мучеников. Более того, созерцание икон и храмовых изображений страстей и распятия Христа и изображений сцен мученичества древних праведников вызывало у древнерусского человека именно это сложное и трудно описуемое чувство возвышенно-трагического умиления» (В.В.Бычков).

Наибольшее воздействие на русскую религиозность оказало византийское богослужение. «По сравнению с литературой, греческая литургия была более мощным, всеохватывающим и устойчивым средством религиозного воспитания... Ничто так не формирует и не преобразует личность, как молитва. Через литургическую молитву на славянском языке греческая религиозная мысль и чувствования оказали огромнейшее влияние на русскую душу... Восточная литургия - самое прекрасное и оригинальное создание византийской культуры. Поэтому она и стала основным средством распространения византинизма на Руси» (Г.П.Федотов). При этом через византийские культовые формы на Русь транслировались более древние культурные пласты: «Древняя Церковь была наследницей культа, как синагоги, так и эллинистических мистерий. Из синагоги пришли и навсегда остались молитвенные псалмопения и чтения Священного Писания; из эллинизма - словесная форма мистерий и символических действ... Поэтическая структура византийской гимнологии представляет собой органическое сплетение еврейских и греческих художественных форм. Псалмы и Гомер (наряду с другими классическими поэтами) служили общим источником образов и риторических приемов. Доминирующим фактором была, однако, греческая мысль, ясно проступающая в логическом построении и в богословских формулах, вводимых даже в лирические периоды» (Г.П.Федотов).

Но русская душа не только ученически воспринимала новые для нее духовные смыслы, но и углубляла воспринятые представления, иногда корректируя их в сторону большего соответствия евангельскому благовестию. Так византийскому мировоззрению был присущ определенный религиозный дуализм, который не сумел до конца органично синтезировать наследие иудаизма и эллинизма. Иудейская трансцендентность сказывалась в том, что доминирующий в Византии образ Христа - Пантократора - соответствует больше старозаветным представлениям о трансцендентном Боге - жестком Судии, а не евангельскому облику Иисуса Христа. Вместе с тем, миссия Спасителя виделась во многом через призму эллинистической религиозности: «Что поражает в этом сплаве, так это незначительная роль Нового Завета и исторического Богочеловека Христа. По сути, вся византийская религия могла бы возникнуть без исторического Христа, как Он предстает в Евангелиях, - только на одном мифе о небесном спасителе, сходном с эллинистическими мифами об избавителе. Божественный, пресвятой Христос, наряду с Богородицей, Царицей Небесной, является, разумеется, главным объектом византийского культа. И все же, как ни странно, Его земная жизнь и Его благовестие Царства Божия, и в особенности, Его учение прошли почти незамеченными. Евангелия стали книгой тайн Христовых, источником богословских построений. Сам Христос есть Слово Бога, но Его собственному Слову уделялось мало внимания - или точнее, оно было почти скрыто за аллегорической экзегетикой. Из этического учения Иисуса наиболее действенными оставались Его строжайшие заповеди, - явно превышающие человеческие возможности, - подкрепленные обещанием Страшного Суда... Византийский грек был больше заинтересован в жизни Бога, чем человека, больше погружен в события мира иного, чем земного» (Г.П.Федотов). Русское религиозное восприятие целиком открыто евангельскому благовестию любви Богочеловека. Это больше религия любви, а не религия страха: «В любви нет страха: но совершенная любовь изгоняет страх» (1 Иоан.4, 18)..

Культовая жизнь Византии всецело воспринималась на Руси, - ее благолепием и красотой, прежде всего, и была пленена русская душа. «В этой священной религии Божество переставало быть трансцендентным. Оно поселилось в храме. Церковь превращалась в "небо на земле", по классическому православному выражению. Божественное становилось доступно через материальное, через таинства и святыни; его можно было не только видеть, но и вдыхать, вкушать, целовать. Это не просто грубый материализм, как полагает большинство протестантов, - за этим предметным поклонением стоит мир высших переживаний: страх, раскаяние, умиление, благодарность, радость, сознание собственной ничтожности и не заслуженности милости Божией. Как и аскетизм, поклонение святыням, выполнение обрядов являются инструментом, - хотя и менее совершенным, - мистической жизни; они - не сама эта мистическая жизнь, но ее искры, которые могут, хотя и вовсе необязательно, воспламенить светильник личной духовности» (Г.П.Федотов).

Своего рода мистический натурализм был органичен и для русского человека: «С древних христианских времен и до настоящего времени русские искали свой путь к Богу при помощи всех пяти органов чувств; не только через зрение посредством икон или через слух посредством церковного пения, но также через осязание посредством прикосновения (целования) к святыням, через обоняние посредством воскурения ладана и других благовоний и через вкус посредством освященных хлеба, воды и всякого рода освященной пищи. Эти характерные черты эллинистическо-византийской традиции были обогащены и получили дальнейшее развитие на Руси, особенно после монгольского нашествия. Сознание божественного присутствия в освященных чувственных объектах таит отрицательную оборотную сторону, проявляющуюся в обостренном чувстве страха перед осквернением, страхом нечистоты. Отрицательная сторона русского физиологизма в религии отражена в исторических документах и, возможно, в самой церковной жизни» (Г.П.Федотов).

Но весь уклад церковной жизни не был самодостаточным, не был самоцелью в религиозном уповании, а служил средством духовного просветления и преображения. Русская жизнь гораздо больше, чем в Византии освящалась и преображалась церковностью. «Этика рабства, под личиной христианского смирения, принималась и идеализировалась византийской Церковью. При чтении византийских историков на каждом шагу сталкиваешься с ужасающей жестокостью и вероломством: цареубийства, пытки побежденных врагов; ослепление и растрирование даже не отдельных людей, а целых плененных армий. Вероятно, половина византийских императоров взошла на трон с помощью заговоров, а нередко и путем пролития крови своих предшественников, - и это несмотря на священный характер монархии. Разумеется, жестокость встречалась и в западном средневековье, но в Византии она холодна, бесстрастна, причем не встречает никакого морального порицания не только стороны автора повествования, но и за редкими исключениями - со стороны тогдашней Церкви. Смесь жестокости и вероломства часто считается типично восточной чертой. И все же, переносясь из Византии в мир ислама, начинаешь дышать более чистым воздухом. Сочетание этих "восточных" черт с глубокой и искренней набожностью делает византийский культурный пласт совершенно уникальным явлением» (Г.П.Федотов). Конечно, и на Руси было не мало жестокости и коварства того времени, но все же не в таких масштабах. Рецидивы языческого беспутства никогда не подлежали молчаливой нравственной легализации и явственно осуждались Церковью. На Руси не имела распространения типичная для жизненного уклада Византии «подмена небесной иерархии церковной и претензии гражданской иерархии на место в Царстве Божием» (Г.П.Федотов).

Для византийского общества церковное благолепие и благоговение носило скорее символический характер, а христианская аскетика и молитвенничество были уделом отгороженных от мира монастырей. Для русской же элиты и простонародья религиозные нормы были подвигающими идеалами жизни, а монастыри - духовными лечебницами народа, миряне стремились выбрать себе духовника из монашеской среды. Вообще ученое монашество в средневековой Руси было источником просвещения и носителем национального самосознания: «Все святые отцы греческие, не исключая самых глубоких писателей, были переведены, и читаны, и переписываемы, и изучаемы в тишине наших монастырей, этих святых зародышей несбывшихся университетов. Исаак Сирин, глубокомысленнейшее из всех философских писаний, до сих пор еще находится в списках XII-XIII веков. И эти монастыри были в живом, беспрестанном соприкосновении с народом. Какое просвещение и в нашем подлом классе не вправе мы заключить из этого одного факта! Но это просвещение не блестящее, но глубокое; не роскошное, не материальное, имеющее целью удобства наружной жизни, но внутреннее, духовное... эти обычаи вековые, без писаных кодексов, исходящие из Церкви и крепкие согласием нравов с учением веры; эти святые монастыри, рассадники христианского устройства, духовное сердце России, в которых хранились все условия будущего самобытного просвещения; эти отшельники, из роскошной жизни уходившие в леса, в недоступных ущельях изучавшие писания глубочайших мудрецов христианской Греции и выходившие оттуда учить народ, их понимавший» (И.В.Киреевский). Византийское же монашество представляло собой полный уход не только от мирской жизни, но во многом и от официальной церковной жизни, слишком завязанной на интригах столицы и императорского двора; отсюда типично византийское противоречие между Церковью пустыни и Церковью империи. Поэтому монахи в Византии не были миссионерами и учителями народа. В то время как в русском монашестве изначально сильно миссионерство и стремление преобразовать русскую жизнь. Отсюда и феномен не только духовной, но и хозяйственной колонизации русскими монастырями огромных территорий. Русский человек больше отдавался и доверялся евангельским идеалам как пути преображения души и жизни. В византийской же религиозности было сильно убеждение, что запредельно высокие христианские идеалы не способны укротить языческие основы жизни общества. «Отказ от попыток приблизить общество к этим основам, наряду с высокой личной, - зачастую довольно суеверной, - набожностью налагает на это утонченное общество печать неисправимой лживости. Именно такое общее впечатление вынесли русские, начав общаться со своими византийскими наставниками. "Греки обманщики и по сию пору", - таков приговор древнего русского летописца» (Г.П.Федотов). Молодой христианский народ стремился перенимать у своих учителей их достоинства, но не недостатки и пороки.

Итак, духовный космос христианского эллинизма передается через церковнославянский язык русскому народу. Славяне восприняли не только смыслы, но и определенное отношение к жизни, к человеку, к природе, выработанное в христианском эллинизме. Воспринимая родственный культурный архетип, народ пробудил новые качества в своем природном генотипе, новые творческие энергии позволили православному народу по-новому углубиться в подлинные смыслы христианского благовестия. Поэтому, хотя Русь не смогла перенять у Византии всю сокровищницу классической греческой культуры, строго говоря, ментальность русского народа гораздо ближе к эллинской, чем ментальность европейских народов. А русское мировоззрение более соответствует первоначальным и основополагающим христианским представлениям.

Таким образом, непонятная для нынешнего века «немота» русского средневековья свидетельствовала о сосредоточенности на глубокой и интенсивной духовной жизни, которая созидала национальный дух. «Период "молчания"... был периодом накопления духовных сил, а вовсе не дремоты духовной» (В.В.Зеньковский). Глубинная духовная работа формировала национальный тип, питала энергией историческое выживание и государственное строительство, выразилась в гениальной русской иконописи и храмостроительстве, подготовила взлет русской культуры в XIX веке и русской философии в XX веке. Когда русский гений заговорил в полный голос на своем языке - с Пушкина, сказанное им оказалось непревзойденным достижением мировой культуры.

Вехи национального духа

Влияние миросозерцания христианского эллинизма через церковнославянский язык многое предопределило в развитии русской культуры и, особенно, в формировании философской рефлексии. Один из первых актов русского философского самосознания зафиксирован в произведении митрополита Киевского Илариона "Слово о Законе и Благодати" XI века. Первый митрополит не из греков, а из русских, зачинает русскую историософскую традицию. И первый вопрос "Слова": какова роль христианства в мире и каково место Руси в христианстве. С явлением христианства Благодать приходит на смену Закону. Благодать в явлении Спасителя - это новая весть, новый смысл истории, жизни человечества. Христианские универсалии Благодати приходят на смену иудейским универсалиям Закона, свобода сменила рабство. Ибо Закон - это рабство у предписания, спасение через выполнение Закона. Христианство же благовествует о спасении через Благодать, принятие которой невозможно вне свободы. Из христианского благовестия следует иное осмысление жизни, назначения человека, истории народов. И Крещение Руси для митрополита Илариона - это присоединение к Благодати, присоединение к христианскому человечеству, наделение Руси новой христианской миссией. В "Слове" впервые на Руси создается периодизация мировой истории, в рамках которой новая христианская страна находит достойное место.

Если в царстве Закона блюсти Закон был призван богоизбранный еврейский народ, то в царстве Благодати все народы равны перед Христом. В "Слове" выражается религиозное восприятие мироздания, радость спасения - с крещением Руси к Благодати и христианскому человечеству присоединился и русский народ. Для обоснования этого основополагающего историософского положения митрополит Иларион использует евангельскую притчу "Об одиннадцатом часе": новый народ, который пришел к Истине позже всех, не умаляется по отношению к другим, потому что все одинаково приобщены к Благодати. Из этого следует: хотя русские поздно приобщились к Благодати, но получили ее полноту, вместе с другими христианскими народами встали на путь спасения и обновились в свете христианского благовес